— Мне нечего вам сегодня рассказать. Ничего не случилось за неделю. Даже неловко.
Иногда клиенты испытывают вину за то, что у них нет на сегодня материала для терапии: тогда они «плохие клиенты» и плохо старались. Или страх, что я в таком случае могу в одностороннем порядке завершить психотерапию — «ведь лечить уже нечего».
Тогда говорением старательно заполняются паузы. Человек досказал историю, впереди еще полчаса — и он уже ищет, чем их занять: перебирает новости недели, тянет тему, которая давно остыла. Что угодно, лишь бы не провисло. В такой суете бывает трудно заметить, что же происходит между терапевтом и клиентом.
Едва ли стоит говорить, что такие чувства — следствие прежних, тяжелых отношений, в которых приходилось соответствовать. Быть интересным, полезным, удобным — чтобы тебя не оставили. Этот способ когда-то честно берег связь. Он просто увязался следом — и не заметил, что здесь, в кабинете, соответствовать никто не требует.
И есть еще один страх, который редко произносят вслух: пока клиент молчит, терапевт его оценивает.
Мне даже в голову это прийти не может. Непонятно, что здесь оценивать: что человек замедлился и слышит себя?
По правде, в паузе я тоже могу начать волноваться. Я думаю: что это за пауза, какова ее природа? Что происходит между нами сейчас? Я могу слушать себя — что рождается в этой тишине у меня. Могу смотреть на клиента и пытаться понять, что происходит с ним. Могу спросить: как тебе в паузе?
А если я понимаю, что это пауза, в которой происходит встреча с собой, — я даю ей быть. Я радуюсь ей. Оценивать тут некому и нечего: мы оба — авторы процесса.
Даже в терапии у самого известного психотерапевта Ирвина Ялома бывают моменты, когда непонятно, чем заняться. Хорошая терапия — это возможность, пребывая в неопределенности, прислушиваться к происходящему, искать, обнаруживать и проживать.
Поэтому иногда я говорю вслух, не дожидаясь, пока человек бросится спасать тишину: все в порядке. Это пауза, в ней тоже может что-то быть. Нам не нужно торопиться и произносить как можно больше букв в единицу времени, чтобы терапия была эффективной.
Именно в паузах, когда все понятное произнесено и обсуждено, вдруг является то важное и трепетное, что таилось за ширмой говорения.
Недавно пришел клиент. «Мне сложно, — говорит. — У меня такое состояние…» — и показывает рукой мелкую дрожь: будто его потряхивает изнутри. Мы разговариваем, сессия идет. Он поглядывает на часы — и не выдерживает:
— Я же вижу: время подходит к концу. А состояние мое не изменилось.
За этими словами слышно то самое: я не успел. Я плохо старался.
— Давай так, — говорю. — Давай просто помолчим. Подыши немного, глубже. Послушай себя. Почувствуй опору под собой.
Он дышит. В кабинете тихо. Дрожь стихает.
И вдруг он начинает говорить — и впервые за всю встречу в его словах проявляется суть. Не отчет о состоянии. Он сам.
Если бы из всего этого можно было унести одну фразу, я сказал бы ее так, как говорю в кабинете: тебе не нужно стараться. Более того — я не хочу, чтобы ты старался.
И это не только про паузу. Старание быть хорошим — клиентом, собеседником, сыном, женой — не заканчивается за дверью кабинета. Но если однажды здесь выяснится, что можно не стараться — и ничего не рушится, никто не уходит, — это знание потихоньку перебирается в жизнь.
Если вы дочитали и вам нечего сказать — все в порядке. С этого места можно не стараться.
Истории клиентов публикуются с их согласия; детали изменены так, что узнать человека нельзя.